И, кстати, на Пушкина, как, впрочем, и на многих других поэтов и его, и более позднего времени, да и вообще на весь дальнейший литературный процесс, оказало огромное влияние творчество Василия Андреевича Жуковского. Достаточно хотя бы вспомнить такое своеобразное творческое соревнование двух художников: в 1818 году Пушкин написал миниатюру «К портрету Жуковского»:

Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую даль,
И, внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль
И резвая задумается радость.

А после безусловного успеха и у читателей, и у критиков первой поэмы Пушкина «Руслан и Людмила» в 1820 году Жуковский подарил ее автору свой портрет с надписью «Победителю-ученику от побежденного учителя». И именно Жуковскому, по свидетельствам современников, принадлежит определение Пушкина как «солнца русской поэзии». Позднее критик Белинский констатировал коротко и ясно: «Без Жуковского мы не имели бы Пушкина». Но почему – об этом сегодня знает лишь узкий круг специалистов. Попробуем и мы ответить на этот вопрос.
Наверняка многим память без труда подскажет хрестоматийные строчки Жуковского из его сказочной баллады «Светлана»:

Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
За ворота башмачок,
Сняв с ноги, бросали;
Снег пололи; под окном
Слушали; кормили
Счётным курицу зерном;
Ярый воск топили;
В чашу с чистою водой
Клали перстень золотой,
Серьги изумрудны;
Расстилали белый плат
И над чашей пели в лад
Песенки подблюдны.

Тускло светится луна
В сумраке тумана –
Молчалива и грустна
Милая Светлана.
«Что, подруженька, с тобой?
Вымолви словечко;
Слушай песни круговой;
Вынь себе колечко.
Пой, красавица: «Кузнец,
Скуй мне злат и нов венец,
Скуй кольцо златое;
Мне венчаться тем венцом,
Обручаться тем кольцом
При святом налое».

«Как могу, подружки, петь?
Милый друг далёко;
Мне судьбина умереть
В грусти одинокой.
Год промчался – вести нет;
Он ко мне не пишет;
Ах! а им лишь красен свет,
Им лишь сердце дышит…
Иль не вспомнишь обо мне?
Где, в какой ты стороне?
Где твоя обитель?
Я молюсь и слёзы лью!
Утоли печаль мою,
Ангел-утешитель».

Именно в этом произведении ярко и окончательно определился творческий стиль Жуковского: несмотря на то, что сюжет позаимствован им из немецкой романтической поэзии, в частности, из поэмы Бюргера «Ленора», здесь Жуковский описал чисто русские традиции, обряды и суеверия. Более того, язык баллады уже был лишен условностей классицизма и меланхолических образов сентиментализма. Да и в ритмической структуре ничего не осталось от тяжеловесных классических конструкций: здесь она приближена к русским народным песням.
Да и как иначе – ведь этого требовал сам сюжет баллады: юная девица, тоскуя о суженом, так страстно желала встречи с ним, что почти нарушила божественный промысел – тот и впрямь явился к любимой и увез ее с собой. …Да оказалось, что суженый ее давно умер… но к счастью, это оказалось лишь во сне героини. Жуковский (кстати, в отличие от предыдущей баллады «Людмила», созданной на основе этого же сюжета) пощадил свою героиню и – по закону счастливой рождественской сказки – подарил ей встречу с суженым наяву:

Что же твой, Светлана, сон,
Прорицатель муки?
Друг с тобой; всё тот же он
В опыте разлуки;
Та ж любовь в его очах,
Те ж приятны взоры;
Те ж на сладостных устах
Милы разговоры.
Отворяйся ж, божий храм;
Вы летите к небесам,
Верные обеты;
Соберитесь, стар и млад;
Сдвинув звонки чаши, в лад
Пойте: многи леты!
______

Улыбнись, моя краса,
На мою балладу;
В ней большие чудеса,
Очень мало складу.
Взором счастливый твоим,
Не хочу и славы;
Слава – нас учили – дым;
Свет – судья лукавый.
Вот баллады толк моей:
«Лучший друг нам в жизни сей
Вера в провиденье.
Благ зиждителя закон:
Здесь несчастье – лживый сон;
Счастье – пробужденье».

О! не знай сих страшных снов
Ты, моя Светлана…
Будь, создатель, ей покров!
Ни печали рана,
Ни минутной грусти тень
К ней да не коснётся;
В ней душа – как ясный день;
Ах! да пронесётся
Мимо – бедствия рука;
Как приятный ручейка
Блеск на лоне луга,
Будь вся жизнь её светла,
Будь весёлость, как была,
Дней её подруга.

Свою балладу «Светлана» Жуковский писал с 1808 по 1812 годы, и она произвела такое впечатление на современников, что вскоре его так и стали называть – «певец Светланы». Но следует сказать, что не только светлая лирика Жуковского производила на читателей впечатление, но также социальная, гражданская. Так, во время Отечественной войны 1812 года поэт стал ополченцем, и после пребывания в военном лагере накануне сражения написал гимн «Певец во стане русских воинов», принесший ему всенародную славу. Да и как могло быть иначе – ведь именно в тяжелые времена особенно востребованы талантливые произведения, укрепляющие дух, поддерживающие веру и вселяющие надежду на преодоление всех трагических обстоятельств жизни. Именно таким и оказался «Певец» Жуковского:

Отчизне кубок сей, друзья!
Страна, где мы впервые
Вкусили сладость бытия,
Поля, холмы родные,
Родного неба милый свет,
Знакомые потоки,
Златые игры первых лет
И первых лет уроки,
Что вашу прелесть заменит?
О родина святая,
О родина святая,
Какое сердце не дрожит,
Тебя благословляя?

Там всё – там родных милый дом;
Там наши жёны, чада;
О нас их слёзы пред творцом;
Мы жизни их ограда;
Там девы – прелесть наших дней,
И сонм друзей бесценный,
И царский трон, и прах царей,
И предков прах священный.
За них, друзья, всю нашу кровь!
На вражьи грянем силы:
Да в чадах к родине любовь
Зажгут отцов могилы.

Позже, в 1833 году Жуковский написал стихотворение, которое сам назвал «Молитва русского народа». Текст именно этого стихотворения вскоре стал российским гимном «Боже, царя храни!», который, в частности, заканчивается такими строками:

О Провидение,
Благословение
Нам ниспошли!
К благу стремление,
Счастье, смирение,
В скорби терпение
Дай на земли!

Надо сказать, что в гимне этом, как и во многих других стихотворениях Жуковского, ярко выразилась его религиозность, которая во второй половине жизни стала философией поэта, окончательно оформившись в мировоззрение. Но и с самого раннего детства Жуковский был натурой чувствительной: так, смерть близкой знакомой семьи, с одной стороны, заставила четырнадцатилетнего юношу задуматься о непрочности человеческой жизни, а с другой – искать смысл жизни, а позднее – и смысл творчества в сферах нематериальных. Вот, к примеру, его стихотворение 1815 года «Голос с того света»:

Не узнавай, куда я путь склонила,
В какой предел из мира перешла…
О друг, я все земное совершила;
Я на земле любила и жила.

Нашла ли их? Сбылись ли ожиданья?
Без страха верь; обмана сердцу нет;
Сбылося все; я в стороне свиданья;
И знаю здесь, сколь ваш прекрасен свет.

Друг, на земле великое не тщетно;
Будь тверд, а здесь тебе не изменят;
О милый, здесь не будет безответно
Ничто, ничто: ни мысль, ни вздох, ни взгляд.

Не унывай: минувшее с тобою;
Незрима я, но в мире мы одном;
Будь верен мне прекрасною душою;
Сверши один начатое вдвоем.

Мальчик по желанию отца был усыновлен его другом, жившем у Буниных на хлебах, обедневшим помещиком Андреем Жуковским. А вскоре, после смерти сразу нескольких законных детей Бунина, в том числе и единственного сына, его жена взяла на воспитание в семью маленького Василия. Более того, было сделано все, чтобы он еще в детстве получил дворянский титул: для этого в возрасте шести лет Жуковский был зачислен на воинскую службу и был произведен в прапорщики. Это и дало ему право получить дворянство, после чего в ноябре этого же года он был уволен со службы якобы «по прошению своему».
Очевидно, недостатка в возможностях для развития у Василия Жуковского не было: он рос в семье, получил образование, на равных общался с представителями высшего света, много читал. С 1797 по 1800 годы юноша провел в Благородном университетском пансионе в Москве, где стал первым председателем «Собрания воспитанников», который, в частности, выпускал собственный альманаха «Утренняя Заря». Однако по воспоминаниям современников, юного Жуковского угнетали обстоятельства собственного происхождения, ведь его мать, как ни была любима в семье, все же должна была прислуживать.
Кроме того, с отцом он практически не общался, и, по сути, не знал его, а воспитанием мальчика занимались в основном женщины – мачеха, бабушка, старшие сестры. Настроения молодого Жуковского оказались близки развивавшемуся в тот период сентиментализму, которому присуще меланхолическое мировосприятие с его сетованиями на несправедливость окружающего мира и призывами жалеть всех обездоленных и страдающих. Например, в 1807 году в стихотворении Послание к Филалету он написал:

Считаю ль радости минувшего – как мало!
Нет! счастье к бытию меня не приучало;
Мой юношеский цвет без запаха отцвёл!..

Тем не менее, студенческая обстановка и юношеский энтузиазм в развернувшейся в тот период так называемой борьбе сентиментализма и классицизма проявили и другие качества Жуковского – прежде всего, это добродушие, иронию, способность откровенно и ясно выражать свою позицию. К примеру, в 1814 году им была написана довольно-таки смелая эпиграмма «Что такое закон?», актуальная, кстати, и сегодня:

Закон – на улице натянутый канат,
Чтоб останавливать прохожих средь дороги,
Иль их сворачивать назад, или им путать ноги.
Но что ж? Напрасный труд! Никто назад нейдёт!
Никто и подождать не хочет!
Кто ростом мал – тот вниз проскочит,
А кто велик – перешагнёт!

Еще в пансионе Жуковский занялся переводами, прежде всего, немецкой романтической поэзией – и этим видом творчества поэт обогатил русскую литературу, поскольку познакомил читателей с самыми разными образцами мировой литературы. Белинский же, например, утверждал, что Шиллер «благодаря переводам Жуковского стал наш поэт, а немецкая поэзия нам родная». Кроме того, Жуковский впервые познакомил читателей и с русскими летописями, адаптировав их в форме так называемых «переложений».
Важным этапом в жизни Жуковского был период сотрудничества с «Вестником Европы», где с 1808 по 1809 он работал редактором. В эти годы он особенно внимательно следил за литературной критикой, а впоследствии и сам стал известным и влиятельным критиком. Своеобразным итогом творческой деятельности Жуковского периода с 1808 по 1814 годы стало издание «Стихотворения Василия Жуковского», включившего 80 произведений поэта.
В 1814 году императрица Мария Федоровна, впечатленная поэтическим посланием Жуковского к императору Александру, пожелала видеть поэта воспитателем царских наследников. К этому времени Василий Жуковский окончательно понял, что его ничего не держит в родном селе Мишенское, поскольку ему не суждена счастливая семейная жизнь. Дело в том, что он был влюблен в свою ученицу – племянницу Марию Протасову, и хотя чувства их были взаимны, мать девушки категорически отказывалась отдавать дочь за необеспеченного Жуковского, мотивируя отказ близкими родственными связями. Эти обстоятельства также повлияли на меланхолические нотки в творчестве поэта – как, к примеру, в стихотворении 1806 года «Песня»:

Когда я был любим, в восторгах, в наслажденье,
Как сон пленительный, вся жизнь моя текла.
Но я тобой забыт, – где счастья привиденье?
Ах! счастием моим любовь твоя была!

Когда я был любим, тобою вдохновенный,
Я пел, моя душа хвалой твоей жила.
Но я тобой забыт, погиб мой дар мгновенный:
Ах! Гением моим любовь твоя была!

Когда я был любим, дары благодеянья
В обитель нищеты рука моя несла.
Но я тобой забыт, нет в сердце состраданья!
Ах! благостью моей любовь твоя была!

В 1815 году Жуковский познакомился с лицеистом Александром Пушкиным, и с этих пор между поэтами не только зародилась крепкая дружба, но каждый из них оказывал влияние на творчество другого. Достаточно сказать, что первую свою балладу Пушкин написал под явным влиянием Жуковского, а позднее уже Жуковский сочинил ряд баллад, следуя творческому соревнованию с Пушкиным.
В 1816 году, когда Жуковский уже служил в качестве наставника императорских наследников, ему был назначен пожизненный пенсион. В 1818 году он был принят в члены Российской Академии. В период с 1819 по 1824 годы поэтом был создан ряд так называемых программных стихотворений, и в некоторых из них, кстати, появились образы, позднее заимствованные Пушкиным. Судите сами:

Я Музу юную, бывало,
Встречал в подлунной стороне,
И Вдохновение летало
С небес, незваное, ко мне;
На все земное наводило
Животворящий луч оно –
И для меня в то время было
Жизнь и Поэзия – одно.

Но дарователь песнопений
Меня давно не посещал;
Бывалых нет в душе видений,
И голос арфы замолчал.
Его желанного возврата
Дождаться ль мне когда опять?
Или навек моя утрата
И вечно арфе не звучать?

Но все, что от времен прекрасных,
Когда он мне доступен был,
Все, что от милых темных, ясных
Минувших дней я сохранил –
Цветы мечты уединенной
И жизни лучшие цветы, –
Кладу на твой алтарь священный,
О Гений чистой красоты!

Это стихотворение Жуковского написано 1824 году – за год до рождения пушкинского шедевра «Я помню чудное мгновенье». В этот же период Жуковский написал и стихотворение «Невыразимое», где изложил собственное понимание как творчества вообще, так и поэзии в частности:

Что наш язык земной пред дивною природой?
С какой небрежною и легкого свободой
Она рассыпала повсюду красоту
И разновидное с единством согласила!
Но где, какая кисть ее изобразила?
Едва-едва одну ее черту
С усилием поймать удастся вдохновенью…
Но льзя ли в мертвое живое передать?
Кто мог создание в словах пересоздать?
Невыразимое подвластно ль выраженью?..
Святые таинства, лишь сердце знает вас.
Не часто ли в величественный час
Вечернего земли преображенья,
Когда душа смятенная полна
Пророчеством великого виденья
И в беспредельное унесена, –
Спирается в груди болезненное чувство,
Хотим прекрасное в полете удержать,
Ненареченному хотим названье дать –
И обессиленно безмолвствует искусство?
…Горе́ душа летит,
Все необъятное в единый вздох теснится,
И лишь молчание понятно говорит.

В годы службы Жуковского при дворе (а она длилась вплоть до 1941 года) поэт все больше становился сторонником монархии, и одной из составляющих этого мировоззрения была религиозность, которая с годами все более у Жуковского усиливалась. Это вызывало критику и недовольство со стороны так называемых прогрессивных представителей как литературной, так и светской общественности – мол, в творчестве поэт отказался от некоей борьбы.
Однако его собственная общественная и гражданская деятельность свидетельствовала об обратном: он не только воспитывал наследников престола в духе «просвещенной монархии», но сам подавал пример духовного просвещения. Так, несмотря на то, что Жуковский не одобрял действия декабристов, он всячески пытался помогать ссыльным, а также принимал участие в судьбе Лермонтова, Пушкина, Кольцова, участвовал в выкупе из крепостных Шевченко. Кроме того, постоянно сталкиваясь с произволом властей, неоднократно протестовал против этого в письмах к Николаю I и шефу III отделения Бенкендорфу.
В 1841 году в Германии Жуковский женился на Елизавете Рейтерн, дочери своего друга-художника. Ей он посвятил такие строки:

О, молю тебя, создатель,
Дай вблизи ее небесной,
Пред небесным взором
И гореть и умереть мне,
Как горит в немом блаженстве,
Тихо, ясно угасая,
Огнь смиренныя лампады
Пред небесною Мадонной.

Так и случилось – семья Жуковского прожила за границей вплоть до его смерти. Болезнь жены, рождение и воспитание детей – Александры и Павла, затем собственная болезнь не позволили ему вернуться на родину. Однако этот период был очень плодотворным: поэт много переводил, причем не только западную поэзию, но и, к примеру, отрывок «Наль и Дамаянти» из индийского эпоса «Махабхарата». Но главным трудом этого времени, без сомнения, стал перевод «Одиссеи» Гомера. Кроме этого, Жуковский писал критические и публицистические статьи, занимался с собственными детьми, для которых создал азбуку и писал стихи – к примеру, наполненное удивительной чистотой и верой стихотворение 1851 года «Жаворонок»:

На солнце тёмный лес зардел,
В долине пар белеет тонкий,
И песню раннюю запел
В лазури жаворонок звонкий.

Он голосисто с вышины
Поёт, на солнышке сверкая:
Весна пришла к нам молодая,
Я здесь пою приход весны.

Здесь так легко мне, так радушно,
Так беспредельно, так воздушно;
Весь божий мир здесь вижу я.
И славит бога песнь моя!

Произведения Василия Андреевича Жуковского по-прежнему публиковались в российских изданиях, в частности, в созданном Пушкиным «Современнике». 12 апреля 1952 года поэт скончался и был похоронен в Баден-Бадене. В августе того же года его прах был перевезен в Россию и предан земле в Петербурге рядом с могилой Карамзина.
Жизнь и творчество Василия Жуковского могут служить прекрасным примером тому, что невзирая ни на обстоятельства, ни на мнения окружающих, можно мужественно следовать собственному предназначению. А в заключение хочется напомнить одну из поэтических миниатюр Жуковского, исполненных чистоты и духовной мудрости:

«Воспоминание»
О милых спутниках, которые наш свет
Своим сопутствием для нас животворили,
Не говори с тоской: их НЕТ,
Но с благодарностию: БЫЛИ.

Возможно, кто-то из вас вспомнит чудесные повести для детей Зои Журавлевой – «Сними панцирь», «Ожидание», «Кувырок через голову», лирические «взрослые» повести «Островитяне», «Выход из случая», или парадоксальный роман с парадоксальным названием «Роман с героем – конгруэнтно – роман с собой». Именно в нем, опубликованном в читаемом всей страной толстом журнале «Нева» в 1988 году, наиболее ярко и зрело проявились талант Зои Журавлевой и ее особое, – глубокое и почтительное – отношение, к Слову и к Душе человека.

Когда исчезнут вещи и дела, и даже след цивилизаций, вдруг прорастут из Времени – Слова, осмыслив жадное Пространство. Все, что копили миллионы лет, Слова вдруг явят, запах свой и цвет, и форму, без которой слова – нет. Ведь только Человек, сам вырвавший Слова из немоты, как джина – из бутылки тесной, внушил себе, что слово – бестелесно, что можно им распоряжаться кое-как, бросать на ветер, как пустяк, и ставить запросто – на место, лишь Человек наивный, так уж вышло, бесстрашно их лишает смысла. Слова – до времени – дают с собой играть, свою скрывая власть, но расщепленный атом содрогнется – от зависти – когда терпенье это оборвется. Хоть можем мы еще бездумно жить, и мелочность свою в слова рядить, и мелкостью своей словам вредить, и говорить, и городить. Им – некуда спешить, у Слов – в отличие от нас – в запасе Вечность.

Этот поэтический выдох, формально записанный автором как прозаический текст, поражает неравнодушного читателя с первой же страницы романа. И далее «проза в стихах» – именно так, не белый стих, не стихи в прозе, а Поэзия как Выдох Души, без разбивок на строфы и абзацы, – дополняет, а в некоторых случаях и облегчает понимание привычного, но зачастую непростого, прозаического текста. Хотя сюжет романа вполне банален: лирическая героиня влюблена без взаимности, ее душа мечется в поисках понимания и счастья, которые, если вдуматься, у нее на самом деле есть – есть семья, друзья, работа, воспоминания о прошлом и надежды на будущее. И есть главное – живая Душа, творчески познающая каждое мгновение жизни.

Мысль, серенькую как лесная птаха, вдруг выразить нарядными словами – моя всегдашняя забота и печаль, и в этом деле я поднаторела, ища для серого – блестящие оттенки. Осталось неразгаданным: зачем? Что заставляет душу вращать мучительно словесный вал? Так океан бездонными валами ворочает… А в результате — ракушками поросший старый остов рыбачьей лодки, прядь травы увядшей иль просто камень выкинут на берег, каких кругом полно на берегу. Зачем так сладостно смещать понятья, когда важней – понять их? Тайный смысл лишь ускользает в ворохе созвучий. И остается лишь мгновенный всплеск, как будто рыба, прохладная и скользкая как мысль, ударив плавниками круто в волны, плеснула… И канула в безвестные глубины. И почему такое наслажденье мне доставляет этот труд души? Такое полное и чистое блаженство, что заглушает все другие чувства, вдруг делая слепой, беззвучной и счастливой? Какое это к Вам имеет отношенье? И почему – имеет, вот вопрос…

Героиня Зои Журавлевой часто обращается к «герою своего романа» без имени, на Вы. И хотя имя его где-то проскальзывает, в итоге осознаешь, что как раз эта возвышенная безличность является ни чем иным, как обращением автора к себе самой. Примечательно, что влюблена героиня в школьного учителя математики, который, в свою очередь, самоотверженно и преданно влюблен в свой предмет, – математику, как известно, царицу всех наук. И чем дальше углубляешься в текст романа, тем яснее понимаешь, что парадоксальное название является единственно возможным и точным определением отношения автора не только к своими персонажам, но и вообще – к жизни: «Роман с героем – конгруэнтно – роман с собой».

В этом отношении просматривается глубина и — разрешение знаменитого спора физиков и лириков шестидесятых «кто важнее: физики или лирики?» — бесстрастная точность в науке или возвышенность чувств в искусстве? У Зои Журавлевой важно всё – всё конгруэнтно накладывается одно на другое, всё идет в копилку осмысления жизни. Да и ее личный опыт – яркий тому пример: выпускница филологического факультета Ленинградского государственного университета, она много и плодотворно работала в различных газетах, поставляя в редакции живые впечатления от участия в многочисленных экспедициях – геологических и зоологических. Экспедиционная романтика, знакомство с бытом провинции оказали благотворное влияние на авторский стиль писательницы: он буквально пронизан любовью и уважением к обыденному, потому что Журавлева точно знает, что в простоте обычной жизни и заключен ее великий смысл:

В последнем приступе тепла, таком глубоком перед первым инеем, вдруг земляника сдуру зацвела и колокольчики цветут по-синему. А вдоль тропинок – будто прорвались – оранжево и жгуче прут маслята, насаживая легкий палый лист себе на голову. Безлично и призрачно в овраге щелкнул выстрел, как треснул под ногой ольховый куст. И чей-то голос, призрачный и чистый, сверкнул среди берез. И в ельнике потух. Вновь тишина – прозрачна и густа. И слышишь то, чего нельзя услышать, – как слабы жерди старого моста через ручей, как медленно в сосне восходит сок, как неизбежно всему приходит срок, утратам и надеждам, как белый гриб на взгорке одинок, коль взор не радует ничей, и никому не нужен, а в луже крошечный вскипает пузырек, и выцветает в сумерках восток, и где-то чей-то остывает ужин. Болотных кочек прозелень пышна, как будто впереди – весна. А в деревеньке уж зажигаются огни, дрожа за окнами, как свечи. Здесь местные фамилии смешны и, может, потому – так вечны: Ванюшечкины, Репкины, Горынычи, возможно – прозвище, а может – так и есть, когда-то к слову относились иначе, умея тайный смысл его беречь, и в подполе, где нынче лишь картошка, гнездился Домовой и шастал ночью на добрых и мохнатых ножках, оберегая сон людской. А речка Вруда, где спит форель и где бобры еще плетут свои запруды, летит бугром и выше берегов, тяжелая вода слоиста, словно льдины, и баньки, маленькие копии домов, исходят теплым дымом. Светящиеся пряди иван-чая их празднично и чисто обрамляют, и в сумерках сияют у реки забытые на грядке ноготки в соседстве с увядающим салатом. Прозрачная печаль, как будто бы уже знакомая когда-то, что – радости сродни, соединяет всё — беззвездную сияющую даль, тебя, чернеющую лодку в камыше и деревенские дрожащие огни из окон. Как перед гибельным полетом – птице, как землянике – хочется душе бесстрашно и последне обольститься…

Как точна Зоя Журавлева в каждой своей фразе, сложном обороте, неожиданном образе, – одним словом, точна в форме, потому что без этой точности не достичь цели, сверхзадачи – узнать, что там, в глубине души, то есть, – в самой сути человека. Она как бы ведет разговор о тайнах Слова, Творчества, и, если хотите, о смысле, используя удивительную авторскую форму, условно названную нами «проза в стихах», на страницах своего «Романа с героем…», сюжет которого основан на истории безответной любви героини романа, но ее любовные переживания настолько тесно вплетены в процесс ее же миропознания, что их трудно – да и не нужно – выделять особо. Чего не делает и сама Зоя Журавлева:

Продолжение следует

Что ж до меня – меня в пруду негусто отразилось, поскольку тень сосны упала в воду и вмиг меня затмила. Ее породу с моей, конечно, не сравнить: шутя – затмить. Но все же я успела, пока сосна с высот до вод летела, перехватить свой взгляд обратно из пруда. Мне не понравился мой взгляд, когда б могла — швырнула бы его назад: я зло глядела. Как будто отравить хотела ужа, лягушку и сиянье дня. Как хорошо, что я одна видала, ведь пруд – не правда ли? – не в счет, а взгляд такой с поличным выдает, он метко бьет не в бровь, а в лоб, торчит, как жало! Как злобно выдал он мою беду – что Ты со мною не придешь к пруду.

Как здорово, не правда ли: всего одна строчка – а в ней целая гамма чувств, и эти чувства органично вплетены в «сиянье дня», или даже наоборот – сиянье дня вплетено в душевные переживания одинокой женщины, и от этого оно, сияние, становится – нестерпимым. Можно сказать, что автор раздувает страсти, или сгущает краски, или до неприличия нагнетает трагизм, – можно было бы, если б она сама над этим не умела иронизировать. А Зоя Журавлева делает это – виртуозно:

Мне счастье распирает уши, сейчас задушит, помру в слезах, платочек теребя, – Он разрешает мне любит себя, о господи, как Он великодушен! Ведь если б Он чуть-чуть слабее был, то взял бы – да и запретил. Иссохла б я, Его любить не смея, как без воды – болотная лилея. О господи, как Он силен, я – змеи жалкие, а Он – Лаокоон!

Авторская ирония придает живое своеобразие всему творчеству Журавлевой – ею пронизана каждая книга, будь то повесть для детей или роман для взрослых. И, кстати, в «Романе с героем…» поэтические перебивки прозаического текста, просто-таки обнажая творческие или душевные муки женщины-художника, не воспринимаются при этом чрезмерным откровением именно благодаря тонкой, иногда беспощадной, самоиронии.

Душа моя на цыпочках стоит, все тянется к чему-то там высокому, и у нее всегда усталый вид, такая белая, немая, одинокая, и вечно что-нибудь не понимает, возможно, дура, может быть – святая. Ух, как она мне надоела, ей – что угодно, только бы – не дело!

Наверное, вы, уважаемые слушатели, обратили внимание, как часто и как легко в приведенных отрывках Зоя Журавлева обращается к Душе. Если бы каждый из нас мог также свободно общаться со своим Я, не боясь сказать себе правду, и, главное, не боясь услышать правду о себе, о своих ошибках и недостатках… Ведь это нужно для того, чтобы осмыслить их и – превратить в достижения и достоинства. Не каждому это под силу, и тогда мы ищем помощи у тех, кто мудрее нас, и часто находим ее у людей талантливых и творческих. И Зоя Журавлева рада поделиться с другими своим душевным и творческим опытом:

Луна вдруг вылезла, как пес большой и рыжий. Опять не вышло ни пшена. Уж две недели зря пролетели. Всё погубил серьез. Напыжась – нельзя писать. Открытьям несть числа. Ужель не знаю ремесла? Коль точность дадена, так выбивай мишени. Душа – как ссадина в колене – нытьем своим стесняет лишь движенья. Я распоясаться желаю, как розовых скворцов грохочущая стая взрывает куст, что был и тих, и пуст. Желаю – прянуть ввысь. Давай, прядай! Гляди – не расшибись об потолок, он – не высок. Чего, Луна? Я подаю по средам, а нынче – вторник, вроде бы, с обеда.

К сожалению, мне почти ничего не известно о моей любимой писательнице Зое Журавлевой. Но, поскольку я убеждена, что во всех ее книгах персонажи – реальные, и сюжеты – ею пережитые, то могу предположить, что в доме ее со взрослыми дружно и весело сосуществуют дети и животные, учась друг у друга и творчески познавая себя и мир. Так, к примеру, как об этом рассказала нам сама писательница:

Уже ночь. Я мотаюсь по собственной кухне, туда-сюда, тута-сюта, нет мне ни сна, ни дна, ни путной мыслишки. Машка дрыхнет, собака Айша тоже дрыхнет, не с кем в собственном доме – слова сказать. Машка все обижается, что не пишу ей стишков. Правда – несправедливо. Другим же – пишу. А стишки, как известно, утишают душу.

Села да написала Машке:

Однажды улитка вломилась в калитку и бросилась грудью на теплые плитки садовой дорожки, и так зарыдала, что нежные рожки её раскрошились на мелкие крошки. Их тут же сожрали бездомные мошки, которые ели обычно повидло из слив, и это повидло давно им обрыдло. Но дело не в них. Мы жили на даче среди георгинов, мы жили – иначе, заботы отринув, валялись, как клячи, копыта откинув, на солнечных плитках горячей земли. И вдруг нам в калитку вломилась улитка – в слезах и в пыли. Она рассказала ужасную новость: об ней написали бездарную повесть, она прочитала ту повесть в трамвае, где все непрерывно чего-то читают, и с этой минуты ужасно рыдает, и жить не желает. «А мы-то при чем? – закричали мы в страхе. – Мы просто живем – подтвердят черепахи, мы просто купаемся — видят стрекозы, лежим на траве, вон свидетели – козы, жуки, пауки, воробьи и цыплята, а кто написал – разве мы виноваты?». Улитка взглянула печально и горько, – она не поверила нам ниполстолько. С ракушки ее осыпались соринки, их тут же сожрали летучие свинки, которые ели обычно окрошку из книг, и эта окрошка свихнула им ножки. Но дело не в них. Все было так странно вокруг и красиво, цвела под забором глухая крапива, и мятлик беззвучно потрескивал гривой, и звон комариный стелился над ивой, и чей-то в сирени поблескивал бивень… И мы замолчали, печально кивая, – а вдруг мы напишем, откуда мы знаем, быть может – бездарно, а может – толково, откуда мы знаем – к чему мы готовы?..

Окончание следует

А в «Романе с героем…» Зои Журавлевой стихотворные вставки, не имеющие разбивок на строки и строфы, гармонично дополняют прозаический текст, и поэтому с полным правом, думаю, их можно назвать «стихами в прозе». Стихами, которые посреди прозы жизни вдруг заставляют остановиться, сконцентрировать собственную мысль и задуматься о главном. Например, об этом:

Как кто-то правильно подметил, на нас идет пещерный ветер, уж тянет шкурами и дымом, уж пахнет жареным давно, а мы живем упорно – мимо, а мы спешим неисцелимо на пляж, на службу и в кино. Как стрелы первобытных прерий, отпели прежние дуэли во имя нравственных высот.

В этой, вроде бы, простой миниатюре, согласитесь, таится неисчерпаемая глубина проникновения в суть вещей, в современной нашей жизни, к сожалению, утратившая свою значимость, обесценившаяся. Вплоть до того, что выражение «во имя нравственных высот» сегодня зачастую представляется старомодным, неактуальным, и даже смешным, – как думается, потому, что в жажде удовлетворения неистребимого желания «хлеба и зрелищ» многие стали оценивать себя и жизнь именно на уровне этой невысокой планки. Но, все же, не все. Как размышляет далее Зоя Журавлева –

Время – одинаково всем отмерено, лишь протекает по-разному, кто-то занимается дрязгами, а кто-то наращивает высоты, как уж кому охота.

А наращивать высоты, с точки зрения Зои Журавлевой, можно в любой, самой прозаической, самой бытовой ситуации. Что, собственно, и делает ее героиня в «Романе с героем…»:

Как памятник – корова на скале, не знаю, как она туда попала, взлетела разве что на помеле. Дома растут на скалах. А на веревке, неясно – натянутой меж скал, цветное сушится белье. И ветер верткий в нем путается, дразнит покрывало, а полотенце уж совсем сорвал. Мшистые сараи брусничником окружены, и ягоды, как виноград, крупны. Деревьев мало. Деревья богом тут загнетены, как – походя – старушка мне сказала, что от реки тащила бак воды и с легкостью по валунам скакала. По звонким деревянным тротуарам бегут девчонки на высоких каблуках, у них в глазах восторженно и нежно бьется страх – не прозевать того, что жизнь послала. Не знаешь наперед, еще вопрос – что им судьба пошлет, мне, например, она Его послала…

Вот так, от описания простого деревенского пейзажа автор неожиданно переходит к размышлениям о непредсказуемости человеческих судеб, но, что главное, – у Зои Журавлевой этот переход органичен, поскольку все проявления жизни она воспринимает во взаимосвязи одного с другим. И даже более того, – все проявления, любую жизнь, а тем более – судьбу своей героини она рассматривает – в контексте вечности:

Я буду вечно ждать тебя. Откуда ждать – с войны? с охоты? А неохота уточнять, я просто вечно буду ждать, не все ль равно – откуда ждать, ну с педсовета, ну с уроков. С мороза, например, зимой, чтоб побыл пять минут со мной, из турпохода – в летний зной, где ты – герой и так свободен сам с собой. Да отовсюду буду ждать, да ниоткуда буду ждать, откуда же могу я знать – мне ждать тебя откуда, я просто вечно буду ждать и вечно ждать я буду…

Конечно, обладая даром восприятия жизни во всех ее проявлениях как единого неделимого целого, человек, пусть даже творческий, не всегда способен удержаться на этой высокой точке зрения: наши эмоции, наши чувства порой ослепляют нас, и тогда трудно увидеть, понять очевидное. Так и героиня Зои Журавлевой – нередко ошибается, страдает, но, главное – ее душа всегда в движении, в стремлении познать непонятое ранее, она всегда полна желанием осознать причину того или иного явления, события. А слово, гармонично следующее за мыслью, материализуется у автора в неповторимую стихотворную форму. Так же, как, к примеру, в ее сознании вдруг проявился – до поры до времени – неуловимый, однако, – навсегда единственный и неповторимый, – образ:

Ты много лет мне снился без лица, был некто в снах, кого я защищала, он умирал, а я лица не знала, спасался – я не видела лица, безликого – его во снах искала, безликого – в ночи его ждала. Он был очертан резко – на зеленом, как тушью был он черным обведен. Единственен. Весь мир был – только фоном, где – без лица – царил лишь он. Как я во снах его подстерегала, чтобы врасплох застать его черты, откуда же я знала, что это – Ты.

Как уже отмечалось, неповторимость авторскому стилю Зои Журавлевой придает способность к тонкой, иногда беспощадной иронии – прежде всего по отношению к самой себе. Вот и в только что прочитанном нами фрагменте на пике вознесения героя романа до вселенской значимости автор неожиданно спускается с небес на землю, осознав правду: предмет обожания – рядом, а идеализация его происходит лишь в сознании восторженной героини. Именно поэтому рано или поздно неизбежно крушение идолов и идеалов, и, смягчая эту трагическую особенность нашего бытия, Зоя Журавлева размышляет об этом с иронией:

Пронесся шквал. Кумир упал. И стало тихо. Валялся идол на траве. И по поверженной главе полз муравей. И следом – муравьиха. Еще курчавились власы былой красы. И смугловела шея. Но все бледнее. То теплый камень остывал, в закате млея. Финал взалкал. К виску брусничный лист прилип, он был пурпурен. Так входит пуля. Руки поверженной изгиб в траве – скульптурен. Моя утешилась душа. Кумир имел приличный вид, он был недурен. Дышали нежно небеса. И щелкал дятел – как выключатель. Лягушка пялила глаза. Лопух неслышно вылезал. Все соблюдало ритуал. И лес был статен. В природе был такой покой! Кумир я тронула ногой – он был немой, он был не мой. Его – не знала. Я приласкала муравья. И поискала муравьиху. Увы, она уже сбежала. Смешно вдруг стало. Ведь не умею я – чтоб тихо, сыщу еще какое лихо. Отныне вновь свободна я в прекрасном взваре бытия. Пусть идол прорастает мхом. Я напишу об нем. Потом.

Примечательно, что спасение души – как и в этой совершенной по форме и содержанию импровизации – Зоя Журавлева находит лишь тогда, когда начинает осознавать все события и переживания в гармоничном взаимодействии со всем окружающим миром, и с природой в частности. И тогда ее пейзажные стихотворные этюды становятся объемными, она умеет создать такой осязаемый образ увиденного и пережитого, что ты не только как бы видишь мир глазами автора, но и ее эмоции становятся – твоими. А иногда кажется, что слово ее способно передать даже запахи или плотность материи, и пронести читателя сквозь пространство и время – в ту точку вечности, которую запечатлела в своем романе Зоя Журавлева:

Еловую тайгу отжав к горам и реками раздвинув, на сотни верст черемуха цвела обвальным ливнем. Черемуха цвела с такою силой, как будто бы – она взбесилась, как будто бы – в последний раз цвела и по себе самой же голосила. Птичьи трели черемухой сверкали и звенели. Туман, сползавший с гор, был влажно напоен черемуховой прелью и пряностью ее пронзен, в нем – белом и немом – мохнатые цветы ее горели. Огромная вода – была как чаша черемуховых вод, и лодка наша шарахалась меж берегов часами или днями, ища пусть не фарватер, но хоть какой-нибудь проход в слепой черемуховой каше. А в местной лодке метров шесть длины и с носа – не видать кормы, возможно – кормы уж нет давно, лишь слабо ловит ухо, как где-то далеко и глухо мотор старается и бьется, и даже в выхлопе бензиновом его черемуховый запах отдается. Земных ориентиров уж не осталось в мире никаких, как будто мир – не только мы – вдруг подорвался на черемуховой мине. И сладко сгинул.

«Попробуем, пожалуй, на шестах», – сказал товарищ мой. И сигарету вынул, последнюю, и мне так ловко кинул, что я поймала. Рядом, за бортом, ударил хариус тугим хвостом в тугую воду…

Вот так – в эмоциональном порыве только кажется, что частность, а именно – черемуховый взрыв, – поглотил весь мир, и мир этот – навсегда сгинул. Стоит лишь найти новую точку опоры – и мир проявит себя новыми образами и переживаниями, и, к примеру, как этот хариус – неожиданно ударит тугим хвостом в тугую воду…

И в заключение мне хочется закончить знакомство с неповторимым творчеством Зои Журавлевой ее размышлениями о природе творчества – размышлениями, так сказать, прозаическими, то есть, формально записанными прозой, но в этой форме, на мой взгляд, заключена – настоящая поэзия мысли:

Творчество, вдруг дошло – это появление Смысла там, где его раньше ни для кого и никогда не было, никто не знал, не ждал, не предчувствовал, где было для всего человечества – темь и немь, глухая стена. Прорыв смысла через, нет, даже как бы – сквозь личность творящего: спонтанно. А «новый смысл» – нечто уже другое, «новый» подразумевает наличие «старого» где-то поблизости, может, в том же месте, это уже – модуляции, акт – пусть высочайшего, но уже – ремесла. Так, пожалуй…

Что ж, возможно, – пожалуй, и так. Но каждый из нас, без сомнения, может вывести собственную формулу творчества. Чего я вам, дорогие друзья, искренне желаю.

Творческих успехов на вашем жизненном пути.

Стоит лишь вглядеться чуть пристальнее, вслушаться, вчитаться и… можно увидеть лицо Поэта.

День вчерашний явил чудо отражения: из временного зазеркалья взирали на зрителя три поэта, три женских лика, одухотворённых и прекрасных.

Лик первый …

«Не зря, не даром все прошло.
Не зря, не даром ты сгорела,
Коль сердца твоего тепло
Чужую боль превозмогло,
Чужое сердце отогрело.
Вообрази – тебя уж нет,
Как бы и вовсе не бывало,
Но светится твой тайный след
В иных сердцах… Иль это мало –
В живых сердцах оставить свет?»

Как мало знали о ней тогда… Ещё меньше знают сегодня.

А между тем, именно её строка стала и до сих пор остаётся напутствием каждому, кто отважился вступить на опасную и тернистую стезю, примерив на себя удел поэта:

«Одно мне хочется сказать поэтам:
Умейте домолчаться до стихов.»

Лик второй :

«Все приняло в оправе круглой
Нелицемерное стекло:
Ресницы, слепленные вьюгой,
Волос намокшее крыло,
Прозрачное свеченье кожи,
Лица изменчивый овал,
Глаза счастливые…
Все то же, что только что ты целовал.
И с жадностью неутомимой,
Признательности не тая,
Любуюсь я твоей любимой…
И странно мне, что это… я.»

Знаю, что если обернусь, то увижу в зале множество глаз, наполненных слезами…

Такова сила поэзии, озарённой светом любви и надежды…

Лик третий проступает из темноты венецианского стекла. Нежный профиль, высоко поднятая голова…

Не так давно Одесса рукоплескала ей в Русском театре.

Но вот уж больше года она глядит на нас из зазеркалья Времени.

«Пришла и говорю: как нынешнему снегу
легко лететь с небес в угоду февралю,
так мне в угоду вам легко взойти на сцену.
Не верьте мне, когда я это говорю.

О, мне не привыкать, мне не впервой, не внове
взять в кожу, как ожог, вниманье ваших глаз.
Мой голос, словно снег, вам упадает в ноги,
и он умрет, как снег, и превратится в грязь.»

Рассыпаются всплески мелодии, то ближе – то дальше, словно там, наверху, кто-то перебирает чётки из прозрачнейшего горного хрусталя.

И льётся свободно и легко над залом чистейшее лирическое сопрано, льётся над, как и должно. ( сопрано – с итальянского – над, сверху).

И три божественных лика в великолепной оправе музыки и голоса, становятся ближе, соединяясь в один….

Если я скажу, что зал взрывается аплодисментами и криками «браво», вы, дорогой читатель, улыбнётесь снисходительно: расхожий штамп.

Да. Но именно так всё и было.

И это вам скажет каждый, кто пришёл в воскресенье, 29 апреля в камерный зал Одесской филармонии, на программу из цикла «Есть такая страна – Поэзия».

Лирические стихотворения поэтов двадцатого века Марии Петровых, Вероники Тушновой, Беллы Ахмадулиной ожили, переплелись, срослись в программе под названием «Дом мой – в сердце твоём…», благодаря уникальному дару актрисы Одесской филармонии, лауреата муниципальных литературных премий им. К. Паустовского и Ив. Рядченко, мастера художественного слова Елены Кукловой, которой удалось совместить, казалось бы, несовместимое: три лика, три прекрасных, равновеликих, таких разных…

Но в каждом живёт любовь, и ею дышат их строки.

И Елена – как человек наделённый помимо дара артистического ещё и особым, редким даром – любить, почувствовав это триединство, создала уникальное сплетение – Песнь о любви, где отразились они, женщины-поэты, бывшие любимыми, любившие и воспевавшие любовь.

А благородней, изысканней оправы для отражения женской лирической русской поэзии, чем музыкальное сопровождение концертмейстера, лауреата международных конкурсов, очаровательной Анны Кириченко, было не сыскать.

Исполнение же романсов и песен на стихи Марии Петровых, Вероники Тушновой и Беллы Ахмадулиной ( именно их лирика была отобрана Еленой Кукловой) певицей Анной Слободяник, лауреатом международных конкурсов, обладательницей того самого чистейшего лирического сопрано, придало неповторимое очарование всей программе.

Говоря о программе, хочется отметить её целостность, композиционную органичность, где сценические образы – форма, а произведения – содержание, утончённо сочетаются, дополняя и оттеняя, словно бы перетекая друг в друга.

И в этом угадывается талант режиссёра, лауреата муниципальной премии «Твои имена, Одесса» Сергея Сеславинского, его особый авторский «почерк», который проявляется уже с первых минут – с представления участников программы и с небольшого, но весьма познавательного вступления.

А мне осталось только ещё раз поблагодарить создателей и участников программы, мысленно крикнув: «Браво! Брависсимо!» и закончить ревью строчками Вероники Тушновой, которые как нельзя лучше раскрывают состояние тех, кому в последнее,

по-летнему жаркое воскресенье апреля выпал, не убоюсь ещё одного «штампа», действительно счастливый билет. Ведь каждый зритель ушёл с ощущением: стихи, песни и музыка сегодня звучали только лишь для него одного.

«Открываю томик одинокий –
томик в переплёте полинялом.
Человек писал вот эти строки.
Я не знаю, для кого писал он.

Пусть он думал и любил иначе
и в столетьях мы не повстречались…
Если я от этих строчек плачу,
значит, мне они предназначались.»

Source: http://diligans.ucoz.ru/publ/s_ljubovju/1-1-0-59

В этом году на конкурс было подано более 500 работ, которые оценивались в номинациях "Лучший материал с гражданской позицией", "Лучшая подача резонансного материала", "Лучшее журналистское расследование", "Лучшая подача сложной темы" и "Надежда журналистики". Были также учреждены две специальные номинации – при поддержке Всемирного Банка – "Останови коррупцию" и при поддержке Представительства ООН – "Сбалансированное развитие: Путь Украины".

• http://www.world-of-the-future.co.ua/page.php?id=98 
• http://www.world-of-the-future.co.ua/page.php?id=99

Заявки на участие присылайте вордовским файлом на адрес: vecher-cda-may@yandex.ru
Заявки будут приниматься до 22:00 часов московского времени 14 мая 2012 года. Объём заявки: 7 стихов на любую тему,но не боллее 140 строк суммарно.

Выступить на этом вечере со своими стихами смогут 12 авторов, заявки которых будут приняты и отобраны организаторами. Заявки с бОльшим, чем заявленное, количеством строк рассматриваться не будут. Присланные стихи не рецензируются.Результаты отбора не комментируются.

Поскольку площадка Дома Архитектора платная, каждому из двенадцати выступающих необходимо будет непосредственно перед Вечером внести в кассу ЦДА плату за билеты в размере 250 р. Для остальных участников – вход свободный.

***************

После вечера посиделки друзей за самоваром, где все участники Фестиваля смогут пообщаться и прочесть свои стихи.
Адрес ЦДА: Москва, станция метро «Баррикадная», Гранатный переулок, дом 7

Литературно-музыкальный салон «Шапировские Вечера»
Белая Гостиная Центрального Дома Архитектора
Начало в 19:00

——————————————————————————-

Казаков Анатолий Николаевич, доктор геолого-минералогических наук, профессор, долгие годы являлся научным сотрудником Института геологии докембрия АН СССР. За его плечами – 40 экспедиций, большинство которых было посвящено изучению Байкальской горной страны и её минеральных ресурсов. Автор нескольких монографий, большого количества научных статей. В свет вышли также его мемуары участника Великой Отечественной войны – «Наша война» (Санкт-Петербург, 2005).

Живёт в Санкт-Петербурге.

«С молотком и рюкзаком» – его полевые дневники как начальника экспедиции 1951 года.

Заказать книгу можно по адресу: koverr@mail.ru

С детства Аня говорила не прозой, как другие, а стихами, хотя стихов не писала. Обожала читать пьесы. Еще подростком прочла всего Шекспира и Лопе де Вега, которого особенно полюбила. Когда уже в эмиграции Анна обучала группу детей, заодно со своим младшим, русскому языку, она ставила с ними пьесы и инсценировки, в которых дети с удовольствием распевали написанные ею песни на стихи русских классиков. Написала для них даже оперу «Сказка о попе и о работнике его Балде».

Гринберг исполняет свои песни (их уже около двухсот), аккомпанируя себе на киборде. Часто, удивляясь профессионализму ее исполнения (по специальности Анна программист), люди спрашивают, где она училась. «Окончила музыкальную школу, как все» – отвечает она. Но «все» не обладают такой свободой в обращении с инструментом, умением делать аранжировки – благо, киборд позволяет обходиться без живого оркестра. Помимо некоторой технической виртуозности, он требует также умения обращаться с современной техникой и хотя бы интуитивного понимания контрапункта. Все это тоже накапливалось постепенно. Уже взрослой, живя в Нью-Джерси, Аня брала частные уроки музыки, чтобы сыграть на фортепьяно те вещи Моцарта и Шопена, до которых не доросла в школе. И не просто «для себя», как другие: когда программа была готова, выступала на домашних концертах. После появления первых песен занималась с педагогом по вокалу, что отшлифовало ее сильный, грудной, свободно льющийся голос. И начала петь перед публикой, когда предоставлялась возможность. Слушаешь песни Анны Гринберг – и стряхиваешь бремя забот, удаляешься от мирской суеты, отдыхаешь душой.

Если вам среди тяжелых будней,
Когда жизнь противнее и нудней,
Голос мой даст отдохнуть от стужи –
Ничего другого мне не нужно.
                               («Моим поклонникам»)

Число поклонников растет, но не так быстро, как можно было бы ожидать, потому что она оказалась между жанрами. Это типично для всего нового и хорошо говорит об авторе, которому важнее написать, чем вписаться, создать что-то свое, каким бы это «свое» ни было, чем следовать чужой колеей устоявшихся направлений. С чисто практической точки зрения нахождение своей ниши важно, так как это облегчает доступ к аудитории. Но разложить Анины песни по полочкам трудно. Бардовская традиция, авангард русской авторской песни, подразумевает, прежде всего, высокий поэтический уровень. Анины песни ближе к КСП, самодеятельной песне – более массовой основе авторского жанра, где важны настроение, задушевность, близость личного опыта к опыту аудитории. Но от большинства авторов КСП ее отличает более профессиональный уровень исполнения, то, что она поет не под гитару, и тематика. У нее напрочь отсутствует традиционная книжная и туристская романтика. В авторском жанре у нее, при всем различии, есть родство с Вертинским. Его песни на собственные тексты не являются шедеврами поэзии, но они так искренни и человечны (а в музыкальном отношении считаются многими одной из вершин в авторской песне), что производят неизгладимое впечатление на слушателей. Однако Гринберг принадлежит к другому поколению. После мощного взрыва песенных и популярных жанров, которые, начиная с 50-х годов, просачивались в Россию с Запада через прорехи в железном занавесе и потоком хлынули с началом перестройки – рок, джаз, «Битлз», диско, музыка Латинской Америки и островная, американские фолкс и кантри и т.д., и т.п. – песня уже не могла оставаться прежней. В ее творчестве прослеживается также и традиция старинного русского и городского романса, и близость к народным песням, русским и еврейским. Так, «Ой, как хочется сыночка мне женить» вызывает в памяти известную песню на идиш «Ди мезинке ойсгегебен».

Не миновало Гринберг и влияние эстрадной песни. Но для советской эстрады характерна большая «сделанность» и текста, и мелодии, некая подгонка под стандарт, пафос оптимизма («особой страной оптимистов-профессионалов» назвала СССР Катя Яровая), самоцензура. Острые углы срезались, порой в ущерб содержанию, тогда как в авторской песне главное – самовыражение, иногда в ущерб профессиональной технике. У Анны огрехи стихосложения искупаются отсутствием штампов. Точная рифма приносится порой в жертву точности выражения эмоции. И в этом Гринберг ближе к традициям авторской и народной песни, даже шансона. В то же время ee песни – это и не русский шансон, популярный в последние годы жанр, родственный блатняку по тематике и по стилю, даже в сентиментальных лирических песнях. Песни Гринберг – это, скорее, французский шансон на русский лад.

В последние годы начался ренессанс советских эстрадных песен, удачно окрещенных «старые песни о главном». Их поет молодое поколение исполнителей, они популярны и по-прежнему нужны людям. Песни Анны Гринберг – это новые песни о главном. Они чрезвычайно разнообразны, хоть и написаны одним автором, и каждый может найти среди них такие, которые хочется слушать, напевать, смеяться, грустить, танцевать под них, как наши родители танцевали под песни Шульженко, Пьехи, Кристалинской и других. Они – прекрасные спутники в дальней поездке, застолье, раздумьях наедине с собой. Ее оптимизм беспафосный, это – оптимизм мудрости, присущий сильному человеку, умеющему справляться с трудностями.

Поэтому, наверно, ее так хорошо принимают в Израиле, куда она ездит по крайней мере два раза в год – и опять же не так, как другие: несколько лет назад Анна вместе с друзьями стала инициатором благотворительных концертов и сбора денег среди русских эмигрантов в Америке в пользу нуждающихся семей в Израиле, пострадавших от террора, большинство из которых – недавние эмигранты. Она и до этого участвовала в сборе средств в синагоге в Фэр Лоуне, но, заметив, что наши эмигранты практически не вовлечены, решила взять инициативу на себя. Концерты с участием северо-американских авторов КСП, музыкантов и художников регулярно проходят в Нью-Джерси и в Бостоне, где эстафету приняли Ольга и Арон Футер. От Американской Ассоциации AAJFSU, членом которой Аня является, она получает адреса людей, раненных или потерявших своих близких во время терактов, и приносит им деньги, собранные в Америке[1]. А если киборд при ней, то и поет для них. В Израиле у нее были сольные концерты и несколько интервью на радио, где также звучат ее песни.

Какое все это имеет отношение к качеству песен? Никакого. Но самое прямое – к тому, как эти песни воздействуют на окружающих. Потому что написаны они человеком, остро чувствующим жизнь и готовым откликнуться на горе, радости и заботы окружающих, близких и далеких. Это человек, который никогда не остается в стороне.

Когда-то нас избрали. Спасибо, Моисей.
И с той поры в ответе перед планетой всей…
И где бы ни жила я, в какой бы стороне,
Израиль, кусочек сердца, всегда стучит во мне.

Аня Гринберг – человек высокой энергии и яркой индивидуальности. В ее песнях рассыпаны крупицы своей, незаимствованной житейской мудрости, точные наблюдения, заразительная радость, самоирония. Все легко узнаваемо и при этом глубоко самобытно. Ничего нарочитого, напоказ. Ее песни не поражают, а располагают, притягивают – доброжелательностью, легкой усмешкой, доверительной интонацией. Они разглаживают морщины на лице и на душе.

Что-то прежнее во мне еще осталось,
Но не те уже у сивки горки —
Так, к другим сильнее стала жалость,
А к себе — насмешка, как подпорка.

Ее песни – как мысли вслух, как разговор с подругой, с любимым человеком, с детьми, соседкой, бабушкой, только в рифму и под музыку. Так проявилась ее былая привычка говорить стихами. А способность перевоплощаться идет от любви к драматургии. У нее есть песни, написанные от имени комнатного цветка и колючего куста, незадачливого поклонника, вынужденного «тащиться в Бруклин, как дурак», бедолаги, страдающего с похмелья, женщины, которая решила проучить своего дружка-донжуана. Есть и глубоко лирические песни.

Я расправлю тонкие крылья,
И ветра порыв ухвачу…
Мы когда-то вместе парили,
А теперь я одна лечу.

От прозрачных крыльев нет тени,
Солнца луч их пронзает насквозь.
Мы когда-то вместе летели,
А теперь полетели врозь.

Гринберг пишет песни и на чужие стихи, как своих современников, так и известных поэтов, например, Бродского, Фета, Гете. Писать музыку на стихи классиков не новость, но отношение к этому у многих скептическое. Кажется, сам Бродский не очень одобрял это занятие. Тут мне хочется возразить, исходя из намерения самого Бродского издавать небольшие сборники стихов великих поэтов и продавать их в супермаркетах, чтобы познакомить широкую публику с шедеврами поэзии. Этот проект не был и не мог быть осуществлен в силу своей утопичности, а вот популяризация большой поэзии через авторскую песню работает, и весьма плодотворно. Думаю, никто, услышавший песню Гринберг «Багатель №1», уже не забудет такие узнаваемые, могущие принадлежать только Бродскому строки:

Вечер липнет к лопаткам, грызя на ходу козинак,                              
сокращает красавиц до профилей в ихних камеях;                              
от великой любви остается лишь равенства знак                               
костенеть в перекладинах голых садовых скамеек.

Авторская песня продолжает эволюционировать. Раньше пели, в основном, сами авторы, теперь стало гораздо больше профессиональных исполнителей, что само по себе свидетельствует о том, что этот жанр становится классикой. Глен Гульд считал, что когда в ХVIII веке исполнители и композиторы разделились, это означало конец музыки. По его мнению, композиторы обогащают исполнение своим проникновением в музыку. Отдавая дань эксцентричности Гульда, нельзя не согласиться, что такое разделение в отношении авторской песни свидетельствует о наступлении нового этапа в ее развитии.

При советской власти существовали четыре основных ветви песенного жанра, пара разрешенных – эстрадные и народные – и пара неподцензурных, существующих полулегально: авторская песня и блатняк. Интересно, что в начале движения авторской песни в 1950-е годы, оно частично отталкивалось от эстетики своей единственной неподцензурной предшественницы – блатной песни. Таковы, например, ранние песни Высоцкого, Алешковского и других. (Старый жанр городского романса, примыкающий к блатному, тоже оказал влияние на авторскую песню.) Теперь песенных жанров в России гораздо больше, причем многие новые направления изначально считают себя вторичными по отношению к западной поп-культуре, как бы восполняющими прежние пробелы. Например, русский рок, русский шансон, русский рэп. В художественной, творческой основе своей они вобрали в себя опыт неофициальной советской культуры, то есть, авторской песни, а в случае шансона – и блатняка. Ефрем Амирамов в песне «Новая музыка» так говорит о появлении этого жанра: «Группа диссидентов шоу-бизнеса/ Вдруг сошлась под кличкою «шансон».

Гринберг тоже в каком-то смысле диссидент существующих жанров. И она не одинока. Многие новые авторы, выросшие на ниве авторской песни, пишут и поют сегодня иначе и движутся в разных направлениях, даже если многие из них, кто со скрипом, а кто с распростертыми объятиями, принимаются на слетах и тусовках КСП. Близость к поп-музыке была заметна еще у Макаревича и Ивасей. Шаов – гибрид барда с эстрадным исполнителем. Пародийность стиля Псоя Короленко сближает его с театром одного актера, автором комических реприз. Луферов насквозь экспериментален и при этом фольклорен, и близок не только к авторам КСП, но и к американцу Тому Уэйтсу (один использует, к примеру, косу как музыкальный инструмент, другой пилу). Кстати, Уэйтс совершенно не поддается классификации. Он уникален, и в этом его сила и притягательность. Его творчество – это вавилонское столпотворение жанров.

У Тимура Шаова есть песня о критике, недовольном его отступничеством от традиций КСП, тем, что не пишет «про палатку и костер, про то, как нам не страшен дождик хмурый». «Все остальное – ревизионизм» – заявляет критик. Так кто же они, эти отпочковавшиеся от древа авторской песни новые авторы? Диссиденты и ревизионисты? Или провозвестники новых направлений? Хорошо сказала Вероника Долина: «поэт – у древа времени отросток», «садовник… чужой и тощей почвы освоитель». На то и дается художнику талант, чтобы выразить в творчестве свое время и возделывать почву, на которой вырастут невиданные цветы. На этом пути и рождается новое, то, к чему трудно приклеить старый ярлык. У Гринберг свой, импровизационный стиль, причем, скорее текста, чем музыки. Она пишет свои стихи без правил, то есть, по своим собственным правилам. Так работают художники-примитивисты. Большие поэты, отступая от канона, создают новый канон. Те, кто послабее, прибегают к штампам. Ни то ни другое к Гринберг неприложимо. Можно было бы, поработав над ее текстами, пригладить их, сделать более совершенными по форме, но тогда погаснет их яркое своеобразие, спонтанность. Отчасти ее песни можно сравнить с любимым в Америке традиционным кантри, для которого характерны мелодическое разнообразие, природный, как правило, необработанный исполнительский талант, а тексты сильны не техникой стихосложения, а словами, идущими от сердца. Кстати, легендарные Пэтси Клайн и Лоретта Линн тоже выплескивались за рамки своего жанра. Каждая из них по-своему преобразила его.

В общем, если смотреть на современную русскую авторскую песню как развивающийся жанр, то очевидно, что есть в этой широкой панораме свое место и у Анны Гринберг. Точнее – свой путь. А судьями пусть будут слушатели. В Израиле начало уже положено, надеюсь, что и русскоязычная Америка, и Россия познакомятся с ее творчеством. Хочется пожелать ей успеха.

октябрь, 2005 г., Нью-Йорк

Статья опубликована в газетах «Секрет» № 602, 13 ноября 2005 г., Израиль и «Форвертс» № 525, 16-22 декабря 2005 г., США

[1] В 2006 году газета «Форвертс» удостоила Анну Гринберг звания «Человек года» за благотворительную деятельность.